Ольга Берггольц и Николай Молчанов. Тайный дневник

Её голос стал голосом блокадного Ленинграда — слабого, но не сдающегося. Она была с городом почти все девятьсот блокадных дней и стала символом стойкости. Но у поэтессы Ольги Берггольц была и другая, тайная биография, а время блокады стало для нее мучительным метанием между любовью, долгом и жизнью, даже в войну берущей свое…

((Горное дерево

«Я проснулся и увидел, что ее нет в купе. Встревоженный, я пустился ее искать и нашел в буфете. (Тогда в вагонах “Красной стрелы” были небольшие буфетики). Она лежала с головой на столе. Рядом стояла маленькая рюмочка водки и бокал пива. Одна, но пламенная страсть овладевала ею. Уже состав останавливался, вошел начальник поезда. Он крикнул: “Встать!” Она вскочила моментально — видимо, в ее подсознании где-то промелькнула мысль о тюрьме, и инстинкт, приобретенный там, сработал мгновенно…» 
Такой питерский пианист Александр Избицер увидел послевоенную Ольгу Берггольц. Такой она стала, поэтесса, чей голос доносился из каждого репродуктора в блокадном Ленинграде. Алкоголь стал ее убежищем. И дело не только и не столько в войне... 
Даже фамилия ее намекала на силу: bergholz – «горное дерево». Узловатое, цепкое, твердое, как железо. Дочь врача, обрусевшего немца Фёдора Берггольца, умела влюблять в себя. И сама была влюбчивой: разве может быть иной поэтесса? Коренная петербурженка Оля Берггольц в 16 лет потеряла голову в первый раз: «Коренастый парень с немного нависшими веками над темными, калмыцкого типа глазами, в распахнутом драповом пальтишке, в кепочке, сдвинутой на самый затылок. Сильно по-волжски окая, просто, не завывая, как тогда было принято, он читал стихи…» 
Борису Корнилову тогда было 19. Через несколько лет он женится на Оле и напишет любимый миллионами гимн «Нас утро встречает прохладой». У 18-летней Ольги родится дочь, но уже через два года молодые супруги, страшно уставшие друг от друга, разбегутся так же легко, как и сошлись. 
Оставив маленькую Ирочку на попечение родных, Берггольц нырнула в работу. Начинающая писательница, которой не удавалось пробиться, успешно работающая для детей и тяготящаяся этим — ей хотелось большего. Но в 21 год она еще не умела долго страдать. Шел 1931 год, и новое чувство все изменило.

((Всегдашняя любовь

Ольга напишет о нем, начав записи, впоследствии озаглавленные «Запретным дневником»: в 1941-м Берггольц зароет дневники, после войны выкопает и спрячет в сидении стула.

Из «Запретного дневника» О.Берггольц: 
«Николай Молчанов. Любовь моя. Всегдашняя. Я никогда, никогда не оставлю его, ни на кого не променяю! Я люблю его как жизнь — и хотя эти слова истёрты, в данном случае только они точны». 

Коля Молчанов. Университетский однокашник. Необычайно талантливый, благородный. Первое признание друг другу — утром на набережной. Совместное бегство от обкомовского распределения — в Казахстан. Рождение второй дочки Майи. Совместные планы. Его книга «Пять поэтов» — от Пушкина до Маяковского. Так и не написанная. 
Когда Николая призвали на военную службу, он служил на границе. О том, что муж попал в плен к басмачам, Ольга узнала, когда его комиссовали: к ней он вернулся инвалидом. Молчанова закопали в землю по плечи, и он три дня мучился под палящим солнцем — пока на него не наткнулся конный разъезд. Его спасли, но с тех пор начались эпилептические припадки: внезапные, страшные, длящиеся подолгу. 

Из мемуаров драматурга Евгения Шварца: 
«Синие обои. Скромная мебель. И среди этой обстановки, рассчитывающей на жизнь обычную, человеческую, встретил меня Молчанов. Муж Берггольц, человек на редкость привлекательный, чистый, чистый прежде всего. И трагический человек. Я знал, что он страдает злейшей эпилепсией, и особенное выражение людей, пораженных этой божьей болезнью, сосредоточенное и вместе ошеломленное, у него выступало очень заметно. И глаза глядели угнетенно. Влюбленный в жену, и тяжело больной, и никак не умеющий заботиться о себе…»

Едва осознав, что теперь болезнь Коли — ее личный маленький ад, Ольга похоронила угасшую от лихорадки почти годовалую Майю. Через два года, в 1936-м, умерла старшая дочь Ира: болезнь сердца. А еще через год Бориса Корнилова арестовали по подозрению в участии в антисоветской организации. Вскоре пришли и за Берггольц. Показания выбивали. В июле 1937-го во время допроса у нее начались преждевременные роды — оказалось, Ольга была беременна: «Металась по матрасу возле уборной — раздавленная, заплёванная, оторванная от близких с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы на много лет». Третья дочь родилась мертворожденной.

Двух детей схоронила
Я на воле сама,
Третью дочь погубила
До рожденья — тюрьма…

Бориса Корнилова расстреляли в феврале 1938 года. Молчанова вызвали в горком комсомола, потребовали отречься от «врагини народа». Он ответил: «Это было бы недостойно мужчины», положил на стол комсомольский билет и пошел домой ждать ареста. Дождался жены. Ольгу реабилитировали, сняв все обвинения: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!» С тех пор она всегда носила с собой зубную щетку и чулки. В камере этого так не хватало! Кто знает, когда за тобой придут опять? 
«Душевная рана наша, моя и Николая, зияла и болела нестерпимо, — писала поэтесса. — Мы еще не успели ощутить во всей мере свои утраты и свою боль, как грянула война». Ольге был 31 год. Самый расцвет.

((Голос Ленинграда

В июне 1941-го Николай ушел на фронт добровольцем. Вскоре был сактирован вчистую: тяжелый эпилептик никак не мог быть там полезен. В характеристике значилось: «Способен к самопожертвованию». Он вернулся и отправился просить за Ольгу: кольцо блокады начало сжиматься. Сам он «дорогу жизни» не осилил бы.

 Из мемуаров драматурга Евгения Шварца: 
«Он пришел просить сделать все возможное для того, чтобы эвакуировать Ольгу. Она беременна, она ослабела, она погибнет, если останется в блокаде. И я обещал сделать все, что могу, хотя понимал, что могу очень мало. Но через два дня Ольга решительно отказалась эвакуироваться с Ахматовой. Ребенка она потеряла…»

Так они и остались в Ленинграде. На радио Берггольц обращалась к горожанам, она умела верить и заразить этой верой, ленинградцы знали, что если Ольга в эфире, город не сдан. А дома ее ждал Николай, которого голод убивал зримо: он бредил, в минуты просветления утешая жену, терял рассудок, не раз попадал в больницу. Она ходила к нему через весь город с несколькими кусками хлеба в противогазной сумке. 

Из «Запретного дневника» О.Берггольц: 
«Я не в силах была остаться рядом с тобой — я начинаю сама сходить с ума, я изнемогаю от сознания своего бессилия перед снедающей тебя болезнью, — быть рядом с тобой, ничем тебе не помогая, а только слушать твой бред и глядеть в твое лицо — нет, я не могу, это гибель и мне, и тебе. Вот я оставила тебя на попечение добрых людей, сама сижу на радио и что-то пишу, пытаюсь вынырнуть из бездны ужаса и смерти, куда меня и тебя тянет. Или мне надо сидеть над нею, над твоим безумным, страшным лицом? Ничего, я вытащу тебя… Я буду клянчить пищу у кого попало, покупать у спекулянтов — и бешено работать, чтоб иметь деньги…»

Только дневник знал ее тайну. Сотрудник Ленинградского радиокомитета Георгий (она звала его Юрой) Макогоненко, добрый, хороший человек, помог Ольге похлопотать за судьбу ее отца — военного хирурга, которого органы НКВД из-за подозрительной фамилии хотели выслать за пределы Ленинграда. Потихоньку они сблизились. 

((Остатки сердца

Макогоненко очень подходил на роль сильного плеча для измученной женщины в измученном городе. Писал письма «пламенные и нежные до безбоязненности, что жаждет моей любви «давно, безраздельной». С фронта привозил еду: концентраты гречневой каши, кубики спрессованного какао и однажды даже настоящий калач! И появились строчки: «О, как мало осталось времени, чтоб безумно покрутить с Юрой! Переглядываясь с ним, вдруг чувствую давний хмельной холодок, проваливаюсь в искристую тёмную прорубь. Я хочу успеть. Дай мне еще одно торжество. Это немногое, о чем я прошу тебя перед свистящей смертью. Я не прошу тебя о Коле, потому что мы погибнем вместе …»
Все осталось лишь на бумаге. И в душе. Наступало очередное блокадное утро, все более беспросветное. 29 января 1942 года Молчанов умер от истощения. Ольга, едва живая от дистрофии, слегла. Приходил Макогоненко, отогревал, насильно кормил. 

Из «Запретного дневника» О.Берггольц: 
«Я — бесплодное и жалкое существо: не сберегла Колю, не умела его любить, а сейчас мучу тоской своей Юру — он все видит и понимает, и я не могу и не хочу скрывать ничего... Как я не ходила к Коле ежедневно, как я могла ЧАСАМИ писать о еде? Что мне было еще делать? Сидеть рядом с ним, безумным, ничего не понимающим, — и ему даже белья нельзя было сменить — не было!»

Георгий Макогоненко все же уговорил Ольгу стать его женой: «Я, наверное, буду любить Юрку настолько, насколько могу чувствовать сейчас вообще. Я — баба, и слабая баба. Мне нужен около себя любящий, преданный мне мужик. Я бегу к Юрке, ныряя в его любовь, в цельное его, милое сердце, — зажмурясь, бегу от самой себя. Иногда я думаю, я отдам Юрке остатки сердца, — куда их мне, отдам ему счастье, которого он жаждет… Да, так и надо, надо отпустить сердце». Вместе они пережили блокаду, дожили до конца войны, увидели новую, послевоенную жизнь. Ольга называла ее «сытой жизнью». А счастья не было и в помине. 

((«Сытая жизнь»

 Макогоненко ревновал так, что содрогались стены. «Вчера, до 8 ч. утра, — жаловалась Ольга дневнику, — опять страшнейшее объяснение... «Ты пойми, что это вовсе не сцена ревности», — говорил он мне, а это была классическая сцена ревности, и пошлейшая притом…» Ревновал он к литераторам, к прохожим, к собственным друзьям. Но больше всего — к мертвому Николаю, к ее дневнику о нем, к фотографии у изголовья. 
Так главными ее подружками стали печатная машинка и бутылка коньяка — Берггольц много пила и не стыдилась этого. После войны она вновь впала в немилость, прятала дневник и рукописи, опасаясь ареста, — тогда алкоголь стал чем-то вроде успокоительного. Ее прорабатывали за дружбу с опальной Ахматовой, критиковали на писательских собраниях и в газетах —  и снова спиртное помогало. Оно было лучшим лекарством от воспоминаний.

Из «Запретного дневника» О.Берггольц: 
«Оглядываюсь на прошедшие годы и ужасаюсь. Не только за свою жизнь. Где все? Куда оно проваливается, в чем исчезает и, главное, – зачем, зачем?! Сколько силы было, веры, бесстрашия… было ощущение неисчерпанности, бесконечности жизни, была нерушимая убежденность в деле, в правильности всего, что делал… Где же, где все? Коленька. Крест мой, мученье мое. Жизнь моя — вернись! Ведь ты же любил меня. Как же ты не веришь, что я так мучаюсь среди чужих людей. Все еще, ежечасно — невольно — думаю — «расскажу Коле». И нет его…»

Спустя время Макогоненко решил расстаться с Ольгой Федоровной. Он женился на молодой девушке и зажил спокойно. Для Берггольц это мало что изменило: она все так же писала, в основном в стол, так же пила. После блокады у Ольги осталась одна почка, и она знала, что для нее спиртное не просто вредно — оно губительно. Она знала, что убивает себя. В 1975-м Ольга Берггольц умерла. Некролог напечатали в день похорон, мало кто смог попрощаться. Незадолго до конца она написала: «Я, наверное, недолго просуществую, — все как-то, помимо меня, логически идет к этому. Это все равно не жизнь. Я оправдываю свое существование только тем, что слишком уж широк выбор гибели. Я, видимо, пьяная, хотя вино после голода ни разу еще не приносило желанного самозабвения. Коля! Коленька! Сердце мое… Ты слышишь, — нет? Ты слышишь, я тебя окликаю. Самое главное, Коля — история нашей истошной любви и веры...»

Инна ИСАЕВА

Источники — http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/586/ (Журнал «Вокруг света»), http://www.nlobooks.ru/node/2529#sthash.QBsUb2Q5.dpuf (Интернет-сайт «Новое литературное обозрение»), http://7days.ru/caravan/2015/1/olga-berggolts-zhivoy-simvol-blokady-leningrada.htm (Интернет-сайт 7DAYS.RU), http://www.svoboda.org/content/article/2035287.html (Радио Свобода), http://www.spb.aif.ru/society/people/1087589 (Газета «Аргументы и факты»), http://expert.ru/northwest/2010/19/yubiley/, http://www.1tv.ru/cinema/print/fi=4942&sn=91, http://www.rg.ru/2010/04/21/bergolc.html